Мы пришли в этот мир через двери войны

Память -
Этот очерк я посвящаю еще одной категории участников Великой Отечественной войны. Я не оговорилась. Именно участникам – моим ровесникам, моему поколению. Детям, опаленным войной, которых один из писателей назвал «подранками».

Он из судеб людских искореженных соткан.
И не чувствуем мы за собою вины,
Что на жизнь на земле по-особому смотрим,
По-особому смотрим мы, дети войны.
На прозрачную ясность спокойного неба,
До сих пор ощущаем мы привкус войны,
Привкус голода, привкус военного хлеба.


Это они, полевые тростиночки военного времени, изнуренные голодом, иссиня-серые от постоянного недоедания, пошли в первый класс в суровые годы войны. Начальная школа была там, где сейчас музыкальная, идти нужно было полем. Вместо портфелей – холщовые сумки, рваные пальтишки, все, что осталось от довоенного времени, яростно трепал суровый пронзительный ветер. Огромные валенки не спасали, на морозе – обмерзали, а в классе оттаивали и текли. Та далекая война ассоциируется еще с постоянно мокрыми ногами. Чаще шли полусонными, потому что почти целую ночь проводили в сыром полутемном бомбоубежище… Многие из нас так и не успели осознать прелести произнесенного слова «папа». Имена наших отцов высечены светлыми буквами на обелиске «Звезда израненная». В этой войне есть ветераны боев, есть труженики тыла и есть мы – маленькие труженики дома.



В первые дни войны наши отцы ушли на фронт. У матерей был свой фронт – трудовой, с утра и до поздней ночи. Все домашние взрослые заботы и печали легли на наши хрупкие детские плечи. Первая, основная обязанность – получить по карточкам хлеб. Я до сих пор помню цвет этих талонов: розовый – рабочая карточка, 900 граммов, голубой – детская, 450 граммов, зеленая – иждивенческая, для старой бабушки, 350 граммов. А еще свой вечный страх – не потерять бы!
Вторая обязанность и забота – принести воды, ведь ни о каком водопроводе тогда не было и речи, была одна на несколько домов чугунная, гремящая рукояткой, колонка. Подступы к ней зимой были сплошной, совсем не детской мукой. Все вокруг на морозе превращалось в ледяные торосы, и надо было еще суметь, налегая всем худеньким телом, нажать полузамерзшую рукоятку, налить воды в скользящее ведро и суметь донести его до дома.
Центрального отопления тоже не было, во всех домах топились печки, и заготовка дров тоже ложилась на наши плечи. Рубили, едва удерживая топор в руках, пни в овраге, который коренные лыткаринцы называли поэтическим словом «роща», всей дворовой ватагой ходили воровать торф на железнодорожные пути. А еще огороды. Когда съели всю лебеду и крапиву в округе, их раскопали везде – у домов, в поле. Их надо было копать, поливать, сторожить, ибо голод не знал нравственных границ, и часто еще не взошедшую картошку могли выкопать другие. Адский детский труд и нищий урожай никак не решали проблемы голода. Чтобы выжить и спасти детей, лыткаринцы стали приобретать коз. Эти козы прочной веревкой соединили нас вместе: их надо было отвести утром в стадо, в обед сходить подоить (да, 6-7-летние мы умели это делать), встретить вечером и до сумерек еще попасти.
А очереди за керосином? Готовили на керосинках, а вечером, когда не было света, зажигали коптилки. Нужно было сначала еще дождаться, когда его привезут в керосиновую лавку, выстоять длинную очередь, а потом тащить, надрываясь, эту тяжеленную канистру.
Школьные годы чудесные… Мое поколение пошло в школу под грохот канонады и голос Левитана: «Воздушная тревога!».
Лучше, чем сказал об этом наш лыткаринский поэт Игорь Кузнецов, не скажешь. Эти пронзительные строки я приведу целиком:

Шла война уже два года.
Мы подрастали без отцов.
Штаны в заплатах, лапти – мода
Была в деревне у юнцов.
Мама плакала украдкой,
В тот день на ферму не пошла.
Меня в лаптях, с одной тетрадкой
Впервые в школу привела.


Низкий поклон нашим учителям, они заменяли нам в то суровое время наших матерей, которых мы видели только ночью. Они, как могли, согревали наши озябшие души. И на всех у них хватало тепла, а ведь в классе было по сорок четыре человека. Они никогда не ругали нас. Да и что с нас было взять, если первые три урока мы только и делали, что поворачивали свои головы на каждый шорох за дверью, ожидая свои фронтовые сто граммов черного хлеба и магические слова учительницы: «Дети, отложите в сторону тетради» (а «тетрадями» были маленькие черные грифельные дощечки, а вместо ручки – кусочек мела). А после мы могли и
заснуть, ведь почти всю ночь проводили в сыром бомбоубежище, где капало с потолка, а темноту освещала чадящая коптилка.

Боль в душе на всю жизнь, я того не таю,
Той войны роковое наследство.
И вопрос непростой я себе задаю:
Ну, а было ли, было ли детство?


Война не только отняла наших отцов, лишила детства, она и сегодня стреляет по нам. Детский труд, порой не под силу и взрослому, лебеда и крапива, холод и голод военной поры и сегодня аукаются болью и немощью. Многие мои ровесники ушли уже в мир иной, так и не дождавшись льготной милости от государства. Нам ничего не положено, и власть просто выкинула нас из всех льготных категорий, лишив какой-либо помощи и заботы. Правда, раз в два-
три года нам дают бесплатные путевки в санаторий, но это не категория льготности, это категория нищеты. Власть дает эту милостыню тем, чьи пенсии чуть выше прожиточного минимума, но не перешагнули за 10 тысяч рублей. Что это за санатории, писать не буду, в одном из таких я была три года назад: одна медицинская сестра на три процедурных кабинета, до минимума сведенные медицинские услуги. Но и такие, говорят, постепенно закрываются. Зачем они? Впереди столько трат: олимпиада в Сочи, саммит во Владивостоке (одна подготовка – 10 миллиардов), слет «нашистов» на Селигере (280 миллионов), новый парламентский центр и прочее. Я столько раз писала, что государство, забывшее своих детей и стариков, обречено. Но власть не слышит. Или не хочет слышать. Горько и стыдно.

Кира ПАЛАГИНА,
внештатный корреспондент.
В статье использованы стихи Нины Быковой